— Зачем ты пишешь свои книги, мастер Гатьен? Их же никто не покупает.

Гатьен красноречиво пожал плечами.

— Мои книги, Чио, — памятник, который я возвожу себе в будущем. И они опасны, дружок, куда опасней самых могущественных чар. Никогда и никому не говори о том, что прочел в моем доме.

— Что же может быть опасней чар?

— Правда. Человек скорее сам выколет себе глаза, чем решится заглянуть ей в лицо.

Сейчас Тарантио смотрел на пляшущие язычки огня и вспоминал ревущее пламя, которое жадно объяло дом мастера Гатьена. Снова он видел солдат герцога Марча, высоко державших факелы, и снова с безмерной грустью вспоминал, как несчастный старик бросился в горящий дом, чтобы спасти дело всей своей жизни. Тарантио еще видел, как метался в окнах верхнего этажа вопящий живой факел — а потом рухнула крыша, и так сгинул в огне мастер Гатьен.

До той минуты Дейс был только бесплотным голосом, который звучал в голове Тарантио. Впервые мальчик услышал этот голос, когда увидел своего отца, повесившегося на балконных перилах, увидел его багровое, распухшее до неузнаваемости лицо.

— Плевать нам на него, — сказал тогда голос. — Он был слабый и не любил нас.

Но когда сгорел заживо Гатьен, Дейс отыскал дорогу в мир плоти и крови.

— Мы за него отомстим, — сказал он.

— Ничего не выйдет! — испуганно возразил Тарантио. — Герцог живет в замке, и его охраняют толпы стражников. Нам… то есть мне всего пятнадцать. Я не солдат, не убийца!

— Тогда предоставь дело мне, — ответил Дейс. — Или ты трус?

Двумя ночами позже Дейс преодолел стены герцогского замка, благополучно проскользнув мимо спящих часовых. Затем он спустился по винтовой лестнице в главный коридор донжона. Стражи здесь не было. Спальню герцога освещала одна-единственная лампа, а сам герцог крепко спал на широкой кровати под балдахином. Дейс легонько откинул атласную простыню, обнажив жирную и дряблую герцогскую грудь. И, ни мгновения не колеблясь, вонзил в грудь спящего маленький кинжал. Герцог дернулся, рывком сел, нелепо разинув рот, — и тяжело осел на постель.